С чем связано начало новейшего времени


Опубликовано: 03.10.2017, 05:27/ Просмотров: 1490

АНТРОПОЛОГИЯ СОЦИАЛЬНОГО ПСИХОЗА

«Августовское переживание»:

НАЧАЛО ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ КАК ПОВОРОТНЫЙ ПУНКТ НЕМЕЦКОЙ ИСТОРИИ

 

Западный портал здания Рейхстага в Берлине украшает короткая, но выразительная надпись: «НЕМЕЦКОМУ НАРОДУ» («DEM DEUTSCHEN VOLKE»). Неоренессансный архитектор Поль Валло предложил установить ее еще в 1894 году, но лишь в декабре 1916 года она заняла свое место на фасаде здания[1]. В этом же году кайзер Вильгельм II признал за немецким народом право легитимировать политическую власть. В контексте всего этого имеет смысл рассмотреть историческое событие, запечатленное в немецкой куль­турной памяти как «августовское переживание» (Augusterlebnis).

Этим словосочетанием современники и позднейшие историки пытались передать то чувство национального единения и воодушевления, с которым не­мецкий народ якобы встретил 1 августа 1914 года, объявление войны России и последовавшее за ним начало Первой мировой. Сообщение о надвигающейся военной угрозе (31 июля) и объявление о мобилизации на следующий день были встречены коллективным экстазом и патриотической эйфорией. По крайней мере так до последнего времени считалось в исторической науке. Некогда враждебные друг другу политические группы с энтузиазмом объ­единились под милитаристскими лозунгами; рабочие и буржуа, крестьяне и интеллектуалы отправлялись на поля сражений с песнями и цветами в руках. Вильгельм II в своей знаменитой тронной речи, произнесенной 4 августа, провозгласил: «Я не признаю больше никаких партий, для меня теперь сущест­вуют только немцы»[2] — и таким образом, как можно предположить, высказал сокровенные мысли множества своих подданных. Долгое время считалось, что люди воспринимали начавшуюся войну как избавление, начало «нового вре­мени», эру «нового гражданского мира» (Burgfrieden). По мнению историка Фридрих Майнеке, первого августа 1914 года «для всего мира и в особенности для немецкого народа началась новая историческая эпоха»[3]. Эта дата до сих пор воспринимается как «поворотный момент» новейшей немецкой истории[4].

Если попытаться найти месяц, на который чаще всего приходились исто­рические цезуры в Германии XX века, то таким месяцем будет не август, а, скорее, ноябрь, особенно девятое число этого месяца: 9 ноября 1918 года, во время Ноябрьской революции, перестал существовать кайзеровский рейх; в 1923 году во время пивного путча Гитлер попытался в первый раз захватить власть; в 1938 году устроенная нацистами «хрустальная ночь» повлекла за собой волну антиеврейского насилия; наконец, 9 ноября 1989 года пала Бер­линская стена. С этой точки зрения 9 ноября кажется наиболее важным и символичным днем новейшей истории Германии[5]. Однако и для августа есть место в немецкой истории — прежде всего с этим месяцем связано начало Первой мировой войны[6]. Что же именно позволяет считать август опреде­ляющим для новейшей истории Германии? Подтверждают ли исторические источники тезис о том, что «августовское переживание» охватило все обще­ство целиком? Или же мы имеем дело только с искаженными ощущениями и впечатлениями современников и последующими стилизациями историков? Для каких общественных групп и социальных слоев август 1914 года действительно стал историческим переломом и можно ли говорить о том, что для некоторых частей немецкого общества все осталось как прежде? В этой статье мы попытаемся в общих чертах ответить на эти вопросы.

 

 

Исходной точкой наших размышлений о значении августа 1914 года в но­вейшей истории Германии служит обобщение предположений Райнхарда Козеллека, различавшего исторические «события» и «структуры»[7]. По Ко- зеллеку, события «ex post изымаются [историками] из бесконечности про­исходящего и впоследствии могут восприниматься частью современников как связное целое, как единство [в нашем случае как поворотный момент ис­тории. — Ф.Б.Ш.]». И если «событие» поддается пересказу и однозначно ло­кализируется во времени, то в случае «структур» хронологические границы оказываются менее принципиальны. Структуры, по Козеллеку, можно рас­сматривать как контексты или «взаимосвязи», исключительно важные для исторических процессов — они не возникают в результате простого нани­зывания событий. Структуры, по определению, отличаются особой дли­тельностью и устойчивостью, тем, что изменения в них протекают в более широких временных рамках. Вместе с тем временная протяженность исто­рической структуры отчасти «пересекает границы того хронологически ре­гистрируемого пространства (Erfahrungsraum) человеческого опыта, в кото­ром имеет место событие». Структуры, описание которых можно найти уже у Фернана Броделя[8] и теоретиков школы «Анналов» под именем longue duree, объединяют, например, виды господства, констелляции «друзей и врагов», бессознательные формы поведения, уклад супружеской жизни, привычки или правовые системы. «Если события производятся и переживаются от­дельными субъектами, то структуры как таковые надындивидуальны и ин­терсубъективны».

Тем самым два вопроса, сформулированные редакцией «Нового лите­ратурного обозрения»: «Как в стихийном процессе нормализации жизни в ключевых моментах мировых катаклизмов ХХ века частный человек осмысляет и воссоздает свое бытие во всей совокупности личных и социаль­ных связей?» и «В каких сферах жизни частного человека произошли ради­кальные изменения?», с нашей точки зрения, соотносятся с характерным смысловым напряжением между историческим событием и структурой. Нет никакого сомнения, что жители Германии, так же как и их современники во Франции, Англии, России, воспринимали начало Первой мировой войны как историческое событие эпохального масштаба. Дискурс современников об «августовском переживании» оставил нам красноречивые свидетельства та­кого восприятия. Однако радикальные структурные изменения в политике, культуре, обществе, к которым в средне- и долгосрочной перспективе в итоге привела мировая война, не могли быть предсказаны современниками. «Война казалась событием, а оказалась состоянием, длившимся для всего немецкого общества более чем четыре года»[9]. Юрген Острехаммель пишет: «Только когда война закончилась, к людям пришло осознание, что они уже не живут в XIX веке»[10]. Только при наличии временной дистанции можно ответить на вопрос, какие исторические структуры действительно изменились с началом Первой мировой войны, какие сферы жизни были захвачены этой трансфор­мацией (а какие, напротив, остались нетронутыми) и в какой степени «гори­зонты ожиданий» (по Козеллеку) современников соотносятся с дальнейшим историческим развитием.

 

 

Сообщение о мобилизации, напечатанное во всех вечерних газетах страны 1 августа 1914 года, во многих городах вызвало волну патриотического вооду­шевления. Уже в последнюю неделю июля, когда конфликт между Австро-Венгрией и Сербией был готов перерасти в силовое противостояние евро­пейских держав, по всей стране исполненные любопытства люди собирались у дверей редакций и мест, где вывешивались свежие газеты, чтобы узнать по­следние политические новости. Заявление об отказе Сербии принять ульти­матум Австро-Венгрии 25 июля вызвало в Берлине и других городах спон­танные патриотические демонстрации и митинги. Студенты и другие националистически настроенные группы граждан скандировали на улицах и в кафе воинственные лозунги[11]. Когда кайзер Вильгельм II с балкона Бер­линского замка объявил о начале мобилизации и провозгласил внутриполи­тический «гражданский мир», его воодушевленно приветствовали десятки тысяч людей[12]. Когда социал-демократы, составляющие своими 110 депута­тами самую большую фракцию рейхстага, одобрили немецкие военные займы и отказались от предыдущего антивоенного курса, казалось, что эпоха оже­сточенной политической борьбы миновала. Во время формирования воин­ских частей, в августе, на военную службу было призвано свыше 4 млн муж­чин, и это не вызвало никакого противодействия со стороны населения. Напротив, на фронт отправилось свыше 180 тыс. добровольцев[13].

Фотографии увенчанных цветами солдат и женщин, провожающих их на вокзалах, вскоре замелькали на открытках и газетных разворотах. Казалось, вся страна сплотилась перед лицом предстоящей битвы с общим врагом. После сообщений о первых победах немецкой армии патриотическое вооду­шевление было практически безграничным и повсеместным. Даже в рабочих кварталах Берлина, до недавнего времени — главных оплотах интернациона­лизма, на фасадах домов 2 сентября (годовщина победы в битве при Седане 1870 г.) можно было увидеть патриотические черно-бело-красные флаги. Это также было время языкового пуризма: французским и английским словам по всей стране был объявлен бой — например, они изгонялись из названий кафе и ресторанов. В начале августа стали распространяться слухи о вражеских диверсиях, что привело к повсеместной охоте на (предполагаемых) русских шпионов. Эта волна слухов одновременно выражала «августовские пережи­вания» и подкрепляла их[14].

Новости и картины тех дней производили на современников весьма силь­ное впечатление, и пресса создавала для этого исторического момента особую ауру, стилизуя военное воодушевление немцев под «священный гнев»[15]. Как писал журналист газеты «Tagliche Rundschau» 2 августа: «То, что пережила Германия в эти дни, — великое чудо самообновления, отбрасывания всего ме­лочного и чуждого, своего рода могущественное пробуждение национального характера»[16]. Несколько дней спустя в той же газете мы читаем следующее: «Об этой неделе августа будут говорить до тех пор, пока существует немец­кий народ и звучит немецкая речь. Картины и голоса этой недели будут со­провождать жизнь всякого, кто был ее свидетелем»[17]. В начале августа, как отмечали многие очевидцы, немцы впервые пришли к своего рода «народ­ному единству». «Предрассудки пали, заблуждения были рассеяны, люди, между которыми, казалось, пролегают Гималаи, признали друг в друге сооте­чественников. <...> Времена изменились, и люди изменились вместе с ними.

Война — это великое разрушение и вместе с тем — великое обновление. Она разрушает, и она же созидает», — констатирует либеральный журналист Гель­мут фон Герлах в декабре 1914 г.[18]

«Августовские переживания» завладели умами многих немецких интел­лектуалов. Выдающиеся писатели и поэты, такие как Георг Гейм или Томас Манн, ощущали войну как очистительное приключение, долгожданное из­бавление от банальной и бессодержательной рутины мирного времени[19]. Так, теолог Эрнст Трёльч провозглашал «великолепное единство жертвенности, братства, веры, уверенности в победе, которое было захватывающим пережи­ванием того незабываемого августа и остается им до сих пор»[20], а писатель Стефан Цвейг отмечал в своих мемуарах:

Правды ради надо признать, что в этом первом движении масс было нечто величественное, нечто захватывающее и даже соблазнительное, чему лишь с трудом можно было не поддаться. И несмотря на всю ненависть и отвра­щение к войне, мне не хотелось бы, чтобы из моей памяти ушли воспоми­нания об этих днях. Как никогда, тысячи и сотни тысяч людей чувствовали то, что им надлежало бы чувствовать скорее в мирное время: что они со­ставляют единое целое[21].

 

Опыт национального единства и сплоченности, так же как и военное во­одушевление и уверенность в победе в первые недели августа объединяло то, что современники этих событий впоследствии называли «духом 1914 года» (Geist von 1914). Правительство Германии, безусловно, было не прочь сохра­нить этот «дух» и для грядущих лет войны.

 

 

Изучение того, как люди в Германии переживали и воспринимали начало войны в августе 1914 года, тесно связано с проблемой исторических источ­ников. Историки, наряду с воспоминаниями, дневниками, письмами и фо­тографиями для реконструкции общественного мнения используют также прессу тех дней. Однако газетные сообщения о реакциях людей на последние политические новости, как правило, не только документировали обществен­ное мнение, но и старались формировать его по мере возможности. Когда в конце июля 1914 года международный политический кризис приобрел осо­бую остроту, пресса всеми силами подогревала интерес людей к сенсациям бесконечными экстренными выпусками, содержащими подчас откровенно ложную информацию и разнообразные слухи. «Обрушившаяся волна со­общений <...> подстегивала страсти, заглушая голос ясного рассудка и чи­стого разума», — критически констатировали некоторые современники[22]. На этом фоне особенно отличалась консервативная печать, стремившаяся при­дать событиям недвусмысленный патриотический оттенок.

На время военного положения пресса должна была подчиняться особой военной цензуре. Любая попытка «разрушить единство немецкого народа партийно-политическими выступлениями», по крайней мере в теории, долж­на была быть «энергично» подавлена[23]. Изложения событий, в которых на­блюдались расхождения с официальным нарративом о «духе 1914 года», больше не должны были публиковаться. Однако большинству газет не при­шлось столкнуться с цензурой лицом к лицу — они и так делали все для под­держания патриотических настроений. При этом не только завышалось число добровольцев, но и, с помощью слухов и ложных сведений, в обществе под­держивался страх перед различного рода шпионами и диверсантами. Можно сказать, что именно издатели газет, о которых не стоит забывать при анализе общественного мнения, стали настоящими победителями в Первой мировой войне — многие печатные издания в эти месяцы смогли удвоить свои тиражи.

Без сомнения, известия о патриотических демонстрациях и националь­ном подъеме в периодике конца июля и начала августа содержат в себе долю истины. Как и граждане других стран — участниц войны, многие немцы ве­рили в официальную версию событий: европейские державы вынудили Гер­манию обороняться[24]. К тому же многие солдаты надеялись на скорую по­беду Германии, полагая, что уже к Рождеству они окажутся дома рядом со своими близкими.

Коллективное представление об общем враге порождало уверенность в том, что залогом победы является именно национальное согласие. Наряду с Анг­лией и «кровным врагом» Францией, таким несомненным врагом оказывалась и царская Россия, страх перед которой объединил все политические лагеря. В конце июля не только консервативная газета «Kreuz-Zeitung» достала из ба­бушкиного сундука обветшалые лозунги об «азиатской России» и предстоя­щей борьбе цивилизованного германского и варварского славянского начал: так, писавший для многих социал-демократических газет журналист Фридрих Штампфер опубликовал статью, в которой недвусмысленно заявлял: «Мы не хотим, чтобы наши жены и дети стали жертвами казачьих зверств»[25]. Другие левые издания в те дни писали о наступлении «полуварварских орд» и призы­вали к защите страны от «кровавого» или «преступного царизма»[26]. То, что уже Карл Маркс и Август Бебель предельно критически высказывались об ав­тократическом режиме царской России, позволило ведущим социал-демокра­там с легкостью влиться в общий поток антирусских выступлений и присо­единиться к патриотическому дискурсу. В то же время немецкий рейхсканцлер Теобальд фон Бетман Холлвег прилагал значительные усилия к тому, чтобы Россия воспринималась немецким обществом исключительно в качестве агрессора. Это должно было помочь мобилизовать социал-демократов и рабо­чий класс, привлечь их к участию в новой «народной войне». Когда российское правительство 30 июля объявило о всеобщей мобилизации, руководство не­мецкой социал-демократической партии во многом разделило официальную точку зрения: 4 августа партия одобрила военные займы, заявив, что ввиду «железного факта войны», «ужасов вражеского вторжения» и опасности «рус­ского деспотизма» невозможно поступить иначе, так как нация нуждается в защите[27]. Характерный для левого политического фланга лозунг «Долой ца­ризм!» имел сильный мобилизирующий эффект: один из членов СДП вспо­минал впоследствии о «миллионах своих соотечественников, социал-демокра­тах, вставших под государственные знамена»[28].

 

 

Вопрос, почему руководство СДП в начале августа 1914-го вопреки своему предыдущему интернационализму и решительному антимилитаризму под­держало в немецком парламенте введение военных займов (на фракционном голосовании 14 депутатов подчинились решению фракции), занимает исто­рическую науку уже почти сто лет[29]. Гуго Гаазе, один из двух председателей СДП, несмотря на личные убеждения последовавший на историческом голо­совании 4 августа за своей фракцией, за два года до этого провозглашал на

Базельском Конгрессе сторонников мира Второго социалистического интер­национала, что «интернациональный пролетариат до глубины души ненави­дит войну» и что в случае войны не следует рассчитывать на горячую под­держку рабочего класса[30]. Еще 25 июля 1914 года СДП опубликовало в газете «Vorwarts» следующее сообщение:

Мы не должны жертвовать ни каплей солдатской крови австрийским вла­стителям с их жаждой господства и империалистическим стремлением к на­живе. Товарищи по партии, мы призываем вас немедленно на массовых со­браниях выразить непоколебимую волю к миру классово-сознательного пролетариата. <...> Повсюду власти предержащие должны слышать наш призыв: «Мы не хотим войны! Долой войну! Да здравствует интернацио­нальное братство народов!»[31]

 

В следующие дни этому призыву последовало около 750 тыс. человек[32].

Без сомнения, союз социал-демократов и военно-политического единого фронта был одним из поворотных моментов истории немецкого рабочего движения[33]. Поддержка национальной политики, согласно господствующей исторической интерпретации, должна была освободить СДП от стигмы врага государства и «создать предпосылки для позитивной интеграции, основанной на общественно-политическом равноправии»[34]. Кроме того, депутаты СДП исходили из знаменитого высказывания Вильгельма II, процитированного нами выше, — в этих словах они видели предпосылку глобальной политиче­ской реформы. Фактически с официальным отказом от политической борьбы в консервативной прессе закончилась травля социал-демократов как «преда­телей родины». Газету «Vorwarts» теперь читали даже в казармах, а проф­союзы были признаны правительством легальными организациями с ши­роким кругом прав[35]. Проголосовав за военные займы, социал-демократы перестали быть политическими париями и получили в либеральных и кон­сервативных кругах статус политической силы, осознающей свою ответ­ственность перед народом и государством. Голосование 4 августа, согласно одной из интерпретаций, было центральным условием для включения СДП в правительство после падения кайзерского режима 1918 года[36]. Это голосо­вание, кроме прочего, вызывало опасность раскола партии[37]. Контуры этого раскола наметились уже 2 декабря, когда Карл Либкнехт отказался поддер­живать дальнейшее предоставление военных займов. В марте 1916 года 18 де­путатов СДП поддержали курс Либкнехта и проголосовали против проекта бюджета, предложенного правительством. В апреле 1917 года эта радикаль­ная группа окончательно откололась от партии и образовала Независимую социал-демократическую партию Германии.

Сложно сказать, действительно ли вотум СДП в рейхстаге 4 августа со­ответствовал воле четырех миллионов ее членов или, как утверждает Ле­нин, имела место «вопиющ[ая] измен[а] <...> парти[и] своим убеждениям»[38]. Активное участие рабочего класса в антивоенных демонстрациях СДП по­следних дней июля, кроме прочего, указывает на то, что множество избира­телей СДП следили за внешнеполитическими событиями с беспокойством, а решение руководства СДП поддержать политику правительства было вы­звано специальными соображениями и тактическим расчетом. Это решение, по всей видимости, не связано с ростом милитаристских и националистиче­ских настроений рабочих[39]. Напротив, политика партийного руководства привела к тому, что обескураженные последователи СДП восприняли войну как необходимость, без особого воодушевления[40].

Несмотря на это, социал-демократические журналисты не смогли сопро­тивляться чарам исторического момента. Так, 11 августа 1914 года левая лю- небургская газета «Volksblatt» констатировала «переломный момент миро­вой истории», который, по мнению редакции, как раз переживала Германия[41]. Социал-демократический «Volksfreund», издаваемый в Карлсруэ, уже 8 ав­густа сообщал:

Мы все чувствуем это. Нечто невероятно страшное, но в то же время неве­роятно властное осуществляется на наших глазах. Понятия, которые мы считали незыблемыми, опрокидываются; потрясенный человек должен вновь осмысливать себя и общество. Грандиозное выступление всего народа увлекает за собой даже скептический дух; это великолепное зрелище, тра­гическое и благородное, захватывает нас. Мы переживаем мировую исто­рию. Она пишется кровью и слезами: пугливо вступает беда, и смерть гото­вится к новой жатве, наиболее обильной за последние столетия. Гений человечества в знак траура покрыл свою главу, и никто из нас не способен уклониться от величия этих дней и недель[42].

 

Даже Роза Люксембург была убеждена, что немцы в первые дни августа пережили «нечто настолько великое и новое, <...> что привычные масштабы надо оставить в прошлом»[43].

 

 

Воспоминания об августе 1914 года еще долго сопровождали тех, кому до­велось быть свидетелем этих дней. Социал-демократ Конрад Хэниш даже в 1919 году помнил о «чудесном, увлекающем за собой августовском пере­живании, которое ощутил весь немецкий народ»[44]. Густав Штреземан, впо­следствии — рейхсканцлер и министр иностранных дел, сформулировал в 1921 году: «Ни один народ не предстоял перед Богом и мировой историей в такой чистоте, как немецкий народ в 1914 году. <...> Мы не смогли еще один раз найти подобное единство национального переживания. <...> Наша цель состоит в том, чтобы примирить все слои немецкого народа. Масса мыслит национально. Это доказал 1914 год»[45].

Долгое время историки принимали формулы «августовского пережива­ния» за чистую монету и транслировали этот нарратив, не подвергая его со­мнению. Эрик Дж. Лид в книге «No man's land» (1979) утверждал, что авгу­стовские события были моментом «последнего значимого воплощения народа как морального единства»[46]. В «Немецкой истории» Томаса Ниппер- дая (1992) отмечается, что «в августе 1914 года <...> немцы были захваче­ны волной милитаристского воодушевления. <...> Национальная солидар­ность в момент угрозы и кризиса была переживанием, созидающим общество. Война несла освобождение, была выходом из удушающей атмосферы напря­жения, бюргерства и классового конфликта. Никто не мог абстрагироваться от этого "переживания" августа 1914 года: ни простые люди, рабочие или крестьяне, ни тем более бюргеры и интеллектуалы»[47].

Образ коллективного воодушевления конца июля — начала августа 1914 го­да, затрагивавший все слои общества и политические группы и сплавлявший их в некое «народное единство», в последние годы подвергся пересмотру. Многочисленные исследования современных историков подвергают сомне­нию реальность «августовского переживания», обращаясь к игнорируемым ранее социальным группам и территориям, изучая при помощи хронологиче­ского микроанализа развитие общественных настроений от июльского кри­зиса до начала августовской мобилизации[48]. Несмотря на то что в этой неболь­шой статье невозможно во всей полноте отразить результаты подобных иссле­дований, мы попытаемся в обобщенном виде представить некоторые аспекты этих новых интерпретаций.

Первое, не слишком впечатляющее наблюдение, присутствующее во мно­гих новейших работах об «августовском переживании», заключается в том, что люди все же по-разному реагировали на сообщения о грозящей военной опасности и предстоящей мобилизации. В зависимости от общественного по­ложения, пола, возраста, образовательного уровня и места проживания они выражали чувство национального воодушевления или, напротив, страх перед последствиями предстоящей войны. Например, в патриотических демонст­рациях в Берлине и других крупных городах 25 июля и позже принимали участие в основном студенты, образованные граждане и буржуазия, тогда как за пределами города и в рабочей среде нельзя было заметить никаких при­знаков воинственного воодушевления[49]. Активное участие социал-демокра­тов в антивоенных выступлениях между 26 и 30 июля указывает на то, что рабочий класс все же надеялся на мирный исход[50]. Объединяющим фактором в эти дни являлось, судя по всему, не чувство национальной общности и во­одушевления, а состояние внутреннего напряжения и возбуждения, подпи­тываемое сенсационными сообщениями, дезинформацией и слухами[51].

Второе наблюдение затрагивает динамику изменения настроений в Гер­мании с начала июльского кризиса. Многие люди восприняли новость об объявлении войны и начале мобилизации как избавление от дней страха и гнетущего ожидания. «То, что называют воодушевлением масс, в подобных случаях представляет собой лишь разрядку невыносимого внутреннего на- пряжения»[52], — писал Теодор Вольф, главный редактор либеральной газеты «Berliner Tageblatt», 1 августа 1919 года. Люди собирались на патриотиче­ские митинги, пели националистические песни, с восторгом приветствовали солдат и чествовали представителей правительства и армии, прежде всего в Берлине и других городских центрах. Но даже эти проявления милитарист­ского воодушевления ограничены пределами городского пространства и ком­муникативных центров[53]. Массовая эйфория начала августа затрагивала по преимуществу жителей наиболее престижных городских кварталов, в то время как средние слои и рабочие, а также сельское население и люди, про­живающие на приграничных территориях государства, были охвачены стра­хом и паникой[54]. Волна ура-патриотизма поднялась в стране только ко вто­рой половине августа — вместе с сообщениями о первых немецких победах.

Именно тогда впервые в истории столицы имперские флаги появились в «красных» рабочих районах. В целом эта фаза национального воодушевле­ния длилась не более шести недель. С появлением на улицах городов первых раненых и публикацией списков погибших военная эйфория начала стреми­тельно убывать[55].

Рассматривая третий аспект образа «августовских переживаний», следует обратиться к наблюдениям американского историка Джеффри Ферхай, ко­торый в фундаментальном исследовании «Дух 1914 года и изобретение не­мецкой народной общности» замечает, что предыдущие работы по данной теме в большинстве случаев интерпретировали стихийно возникавшие толпы людей в конце июля и начале августа как выражение патриотического вооду­шевления. Исследователь замечает, что массы в эти дни были охвачены не только патриотическими чувствами, но и любопытством, паникой и едва ощутимым карнавальным настроением. В конце июля можно было наблю­дать, как собираются толпы в местах, где вывешиваются свежие газеты, как граждане массово скупают товары первой необходимости и забирают свои деньги из банков и сберегательных касс. Все это указывает не на всплеск патриотических чувств, а скорее на информационный голод и рассеянный в обществе страх перед реальностью и последствиями войны[56]. К тому же пат­риотическое воодушевление новобранцев в первые дни войны можно интер­претировать как «вытесняющее» (apprehensive enthusiasm). Ясно, что многие мужчины пытались вытеснить свой страх перед войной и смертью пением патриотических песен[57]. В эти дни, согласно Ферхаю, людьми управляло не воодушевление, а нервозное предвкушение грядущей катастрофы[58].

В конечном счете ревизия «августовского переживания» в новейшей не­мецкой историографии связана с тем, что историки начиная с 1970-х годов все большее внимание уделяют свидетельствам людей, не принадлежавших к элите общества и привилегированным классам. Картина «августовского пе­реживания», господствовавшая долгое время, сложилась не в последнюю оче­редь благодаря высказываниям и воспоминаниям интеллектуалов, а также сообщениям ежедневных газет. Историк, принимающий во внимание част­ные свидетельства людей из непривилегированных слоев общества, сталки­вается с гораздо более сложной картиной. Например, начавшаяся война вы­звала массовые увольнения, жертвами которых в первую очередь стали рабочие, мелкие служащие и женщины, зависящие от заработной платы мужей[59]. Срочная мобилизация мужчин для огромного количества семей озна­чала потерю источника дохода или значительное сокращение семейного бюд­жета. Цены на товары первой необходимости выросли из-за их массовой скупки и различных спекуляций, и это стало большим ударом по бедным слоям населения. Также страдали крестьяне: лошади, необходимые для сбора урожая, изымались в связи с мобилизационными нуждами.

Один молодой социал-демократ следующим образом описывал настрое­ния рабочих кварталов в первые дни августа 1914 года: «Волнение народа растет, что выражается в панических давках возле сберегательных касс и про­довольственных магазинов. Многие настолько мрачны, что, кажется, их при­говорили к смертной казни»[60]. Вот как описывал мобилизацию первых дней августа бременский социал-демократ Вильгельм Эйльдерман:

Везде царит похмельнейшее настроение, которое я вряд ли ранее пережи­вал. Матери, жены, невесты, прочие родственники, плача, сопровождают молодых людей на поезда. У всех одно чувство: все ведет прямо к бойне. <...> Некоторые залили страх алкоголем. Они орут прощальные песни, ни­каких патриотических и воодушевляющих гимнов. Ни следа[61].

 

Уже в октябре на улицах немецких городов нельзя было найти никаких следов августовской эйфории. В ноябре один священник констатировал отрезвление, охватившее жителей рабочих кварталов берлинского Моабита: «Настоящее воодушевление, я бы сказал, академическое воодушевление, ко­торое могут позволить себе образованные люди, не имеющие нужды в хлебе насущном, кажется мне уже исчезнувшим. Народ мыслит вполне реально,

нужда тяжким бременем лежит на людях»[62].

 

 

С появлением первых раненых, оглашением списков потерь, новостями о первых поражениях и введением пайка на продовольственные товары обще­ственная поддержка войны заметно снизилась. Стало понятно, в какой сте­пени речи об «августовском переживании» были продиктованы желанием национального единства и сплоченности. В те дни правительство и правящие круги полагали, что, только если удастся достичь единства и снова пробудить «дух 1914 года» в немецком народе, можно будет победить в этой кровопро­литной войне с превосходящим противником. Небольшой, но решающий вклад в поднятие патриотических настроений должно было внести обновле­ние западного портала Рейхстага, где появилось то самое посвящение «НЕМЕЦКОМУ НАРОДУ». Уже в 1915 году один высокопоставленный служащий рейхсканцелярии с тревогой отмечал, что кайзер с каждым днем войны все более теряет поддержку народа. Этот чиновник предложил кайзеру уста­новить на парламентском здании то самое посвящение, которое должно было служить знаком единства кайзера и всего немецкого народа. Вильгельм II, видимо, принял это предложение. Из металла двух французских пушек, за­хваченных во время «освободительной войны» 1812—1813 годов, в бронзолитейном цеху А. и С. Лёви были отлиты шестидесятисантиметровые буквы, украсившие фасад Рейхстага в декабре 1916 года[63].

Этот эпизод, относящийся к первым двум годам войны, отчетливо показы­вает, с каким ожесточением в Германии держались за «августовское пережи­вание»[64]. Бесконечное повторение слов о национальном единстве и сплочен­ности в общественных дебатах на самом деле, согласно убедительной аргу­ментации Джеффри Ферхай, указывало на глубокий раскол внутри немецкого общества[65]. Эта внутренняя разобщенность была очевидна уже в 1914 году. «Августовское переживание» было средством не преодолеть ее — скорее, скрыть. Уже в 1924 году Курт Тухольский, вспоминая о «духе 1914 года», яз­вительно замечает, что «волны опьянения, которые прошлись по стране десять лет назад, оставили после себя похмельные толпы» и «нет никакого средства избавиться от похмелья, кроме как снова напиться». Люди, считал Тухоль- ский, не вынесли ничего из опыта войны, и «духовная основа, на которой стоит сегодняшняя Германия», отвечает, скорее, годам грюндерства:

С тех пор обходят нашу страну переживания, возвышающие душу масс. И эта война также не была таким переживанием. Она превратила тело в труп, в то время как дух остался совершенно нетронутым. 1879—1914— 1924: годы изменили только терминологию. 1914 год — логическое след­ствие эпохи грюндерства. С тех пор ничего не изменилось[66].

 

Этим циничным диагнозом Тухольский ставит под вопрос значение 1914 го­да как поворотного пункта в новейшей немецкой истории. В то же время столь резкое сопоставление двух эпох, с которым едва ли согласилось большинство историков, противоположно восприятию «августовского переживания» мно­гими современниками, считавшими себя свидетелями эпохального события и переломного момента мировой истории.

Ни одно историческое исследование не оспаривает значимость 1914 года в немецкой и мировой истории, отделяющего «длинный» XIX век от «корот­кого» XX века, — ни одно историческое исследование всерьез не оспаривает значимость этой даты. Вопреки тому, что утверждает Тухольский, именно коллективный опыт индустриальной войны, превращающей тела в трупы, дол­жен был отпечататься на европейских обществах и изменить их. Ощущения единства и общественного подъема августа 1914 года, когда люди верили, что «в отечестве больше несть ни эллина ни иудея, ни верующих, ни неверующих, а есть только немцы», уже к 1918 году стали лишь утопическим воспомина­нием. Еврейский предприниматель Эрнст Лёви, последний владелец бронзо- литейного цеха, отлившего в 1916 году патриотические буквы для Рейхстага, в 1939 году был лишен собственности, а в 1944 году убит в Освенциме.

Пер. с нем. С. Луговика


[1]        Об истории здания Рейхстага и надписи на западном пор­тале см.: Dem Deutschen Volke. Der Bundestag im Berliner Reichstagsgebaude / H. Wefing (Hrsg.). Bonn: Bouvier, 1999; Haubrich R. Dem Deutschen Volke. Das Reichstagsgebaude und andere Hauptstadtarchitekturen // Welt online. 1999. Juli 24. (http://www.welt.de/print-welt/article578212/Dem-Deutschen-Volke.html).

[2]        В первый раз Вильгельм II обратился с этими словами к воодушевленной толпе, собравшейся в день начала мо­билизации перед Городским дворцом. См.: Nubel Ch. Die Mobilisierung der Kriegsgesellschaft. Propaganda und Alltag im Ersten Weltkrieg in Munster. Munster: Waxmann, 2008. S. 32. Текст речи см. в: Deutsche Quellen zur Geschichte des Ersten Weltkrieges / W. Bihl (Hrsg.). Darmstadt: Wissen- schaftliche Buchgesellschaft, 1991. S. 49.

[3]        См.: Meinecke F. Geschichte und offentliches Leben // Der groBe Krieg als Erlebnis und Erfahrung / Ernst Jackh (Hrsg.). Gotha: Perthes, 1916. Bd. 1. S. 18—26, особенно S. 18.

[4]     Wendepunkte deutscher Geschichte 1848—1990 / C. Stern, H.A. Winkler (Hrsg.). Frankfurt am Main: Fischer, 1994

(в особенности статья Готфрида Шрамма); Deutsche Zasu- ren. Systemwechsel seit 1806 / A. Gallus (Hrsg.). Koln: Bohlau, 2006 (здесь поворотным моментом представлен не 1914 год, а революция 1918—1919 годов).

[5]      Der 9. November. Funf Essays zur deutschen Geschichte. 2. Auflage / J. Wilms (Hrsg.). Munchen: C.H. Beck, 1995.

[6]        Другие ключевые события немецкой истории, случившиеся в августе: 19 августа 1934 года — всенародный референдум о слиянии должности рейхсканцлера и президента, занять которую должен был Адольф Гитлер («за» — 89,93%); 13 ав­густа 1961 года — строительство Берлинской стены.

[7]        Koselleck R. Darstellung, Ereignis und Struktur // Idem. Ver- gangene Zukunft. Zur Semantik geschichtlicher Zeiten. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1989. S. 144—157.

[8]        О трехступенчатой модели временных структур у Броделя («longue duree», «конъюнктуры» и «события») см.: Rap­hael L. Longue duree // Lexikon Geschichtswissenschaft. Hun- dert Grundbegriffe / S. Jordan (Hrsg.). Stuttgart: Reclam, 2002. S. 202—204.

[9]        Daniel U. Arbeiterfrauen in der Kriegsgesellschaft. Beruf, Fa- milie und Politik im Ersten Weltkrieg. Gottingen: Vanden- hoeck & Ruprecht, 1989. S. 23.

[10]      Osterhammel J. Die Verwandlung der Welt. Eine Geschichte des 19. Jahrhunderts. Munchen: C.H. Beck, 2009. S. 88.

[11]      Ср.: Verhey J. Der «Geist von 1914» und die Erfindung der Volksgemeinschaft. Hamburg: Hamburger Edition, 2000. S. 54—64.

[12]      Вильгельм II не использовал понятия «гражданский мир» в своей знаменитой августовской речи. Впервые оно по­явилось в середине августа в одном из посланий Генераль­ного штаба. Ср.: Verhey J. Der «Geist von 1914». S. 239.

[13]      Verhey J. Der «Geist von 1914». S. 168.

[14]      Daniel U. Arbeiterfrauen in der Kriegsgesellschaft. S. 25.

[15]      Traum G. Heilige Gegenwart // Illustrierte Zeitung. Leipzig. 1914. № 211. August 27. S. 3; цит. по: Verhey J. Der «Geist von 1914». S. 11.

[16]      Tagliche Rundschau. 1914. №. 358 (Morgen). August 2. S. 1; цит. по: Verhey J. Der «Geist von 1914». S. 12.

[17]      Цит. по: Verhey J. Der «Geist von 1914». S. 12.

[18]      Gerlach H. von. Das Jahr des Umsturzes // Die Welt am Mon- tag. 1914. № 52. August 28. S. 1 f.; цит. по: Verhey J. Der «Geist von 1914». S. 17.

[19]      Stromberg R.N. Redemption by War. The Intellectuals and 1914. Lawrence: The Regents Press of Kansas, 1982; Wehler H.-U. Deutsche Gesellschaftsgeschichte. Bd. 4: 1914—1949. Vom Beginn des Ersten Weltkrieges bis zur Grundung der beiden deutschen Staaten. Munchen: C.H. Beck, 2003. S. 14—21.

[20]      Troeltsch E. Der Kulturkrieg. Rede am 1. Juli 1915. Berlin: Carl Heymanns Verlag, 1915. S. 26.

[22]      Volkswille (Hannover). 1914. Juli 29. S. 3; цит. по: Verhey J. Der «Geist von 1914». S. 73. Ср. также текст Карла Крауса «In dieser groBen Zeit» (1914) в: Kraus K. Weltgericht. Frank­furt am Main: Suhrkamp, 1988. S. 9—24, особенно S. 16.

[23]      Распоряжение Генерального штаба от 13 августа 1914 го­да; Verhey J. Der «Geist von 1914». S. 239. Об ограниченной эффективности цензуры: Muller S. O. Die Nation als Waffe und Vorstellung. Nationalismus in Deutschland und GroBbri- tannien im Ersten Weltkrieg. Gottingen: Vandenhoeck & Ru- precht, 2002. S. 59.

[24]      Rurup R. Der «Geist von 1914» in Deutschland. Kriegsbegei- sterung und Ideologisierung des Krieges im Ersten Welt- krieg // Ansichten vom Krieg. Vergleichende Studien zum Er- sten Weltkrieg in Literatur und Gesellschaft / B. Huppauf (Hrsg.). Hain; Hanstein: Forum Academicum, 1984. S. 1—30, особенно S. 5; Kruse W. Kriegsbegeisterung? Zur Massenstim- mung bei Kriegsbeginn // Eine Welt von Feinden. Der grosse Krieg 1914—1918 / W. Kruse (Hrsg.). Frankfurt am Main: Fischer, 1997. S. 159—166, особенно S. 161.

[25]      Цит. по: Miller S. Burgfrieden und Klassenkampf. Die deutsche Sozialdemokratie im Ersten Weltkrieg. Dusseldorf: Droste Verlag, 1974. S. 54.

[26]      Essener Arbeiterzeitung. 1914. August 8.; Munchener Post. 1914. August 1.; цит. по: Miller S. Burgfrieden und Klassen- kampf. S. 55. Также: Hamburger Echo. 1914. Juli 7.; цит. по: Ull­rich V. Vom Augusterlebnis zur Novemberrevolution. Beitrage zur Sozialgeschichte Hamburgs und Norddeutschlands im Er- sten Weltkrieg 1914—1918. Bremen: Donat Verlag, 1999. S. 15.

[27]      Декларация социал-демократической партии, посвящен­ная началу войны и представленная председателем фрак­ции Гаазе в рейхстаге (4 августа 1914 года), опубликована в: Huber E.R. Dokumente zur deutschen Verfassungsgeschich- te. Stuttgart: Kohlhammer Verlag, 1961. Bd. 2. S. 456—457. Также см.: Scheidemann Ph. Memoiren eines Sozialdemokra- ten. Hamburg: Severius Verlag, 2010. Bd. 1. S. 207.

[28]      Haenisch K. Die deutsche Sozialdemokratie in und nach dem Weltkriege. Berlin: C.A. Schwetschke & Sohn Verlagsbuch- handlung, 1919. S. 23.

[29]      Ср., например: Groh D. Negative Integration und revolutio- narer Attentismus. Die deutsche Sozialdemokratie am Vora- bend des Ersten Weltkrieges. Frankfurt am Main: Propylaen, 1973; Miller S. Burgfrieden und Klassenkampf; Rojan J. Ar- beiterbewegung und Kriegsbegeisterung: Die deutsche Sozi- aldemokratie 1870—1914 // Kriegsbegeisterung und mentale Kriegsvorbereitung. Interdisziplinare Studien / M. van der Linden, G. Mergner (Hrsg.). Berlin: Duncker & Humblot, 1991. S. 57—71; Kruse W. Krieg und nationale Integration. Eine Neuinterpretation des sozialdemokratischen Burgfrie- densschlusses 1914/1915. Essen: Klartext Verlag, 1993.

[30]      Engelmann D, Naumann H. Hugo Haase. Lebensweg und po- litisches Vermachtnis eines streitbaren Sozialisten. Berlin: Edition Neue Wege, 1999. S. 20; Gegen den Krieg. Der Basler Friedenskongress 1912 und seine Aktualitat. Basel: Chr. Me- rian Verlag (в печати).

[31]      Vorwarts. 1914. Juli 25. Extra-Ausgabe; цит. по: Rurup R. Der «Geist von 1914». S. 8.

[32]      Kruse W. Die Kriegsbegeisterung im Deutschen Reich zu Be- ginn des Ersten Weltkrieges. Entstehungszusammenhange, Grenzen und ideologische Strukturen // Kriegsbegeisterung und mentale Kriegsvorbereitung. Interdisziplinare Studien / M. van der Linden, G. Mergner (Hrsg.). Berlin: Duncker & Humblot, 1991. S. 73—87, особенно S. 74.

[33]      Kruse W. Krieg und nationale Integration. S. 9.

[34]      Ibid. S. 224.

[35]      Haenisch K. Die deutsche Sozialdemokratie... S. 34.

[36]      Schramm G. 1914: Sozialdemokraten am Scheideweg // Wende- punkte deutscher Geschichte 1848—1990 / C. Stern, H.A. Wink- ler (Hrsg.). Frankfurt am Main: Fischer-Taschenbuch-Verlag, 1994. S. 71—97.

[37]      Groh D. Negative Integration und revolutionarer Attentismus. S. 727.

[38]      Ленин В.И. Крах II Интернационала // Он же. Полн. собр. соч. М.: Государственное издательство политической ли­тературы, 1961. Т. 26. С. 211.

[39]      Rojan J. Arbeiterbewegung und Kriegsbegeisterung. S. 68; Kruse W. Krieg und nationale Integration; Ullrich V. Vom Au- gusterlebnis zur Novemberrevolution. S. 12.

[40]      Kruse W. Krieg und nationale Integration. S. 223. Ср. также: Riirup R. Der «Geist von 1914». S. 9.

[41]      Цит. по: Kruse W. Krieg und nationale Integration. S. 260.

[42]      Цит. по: Ibid. S. 96f.

[43]      Письмо к Паулю Леви, в дальнейшем председателю КПГ от 2 августа 1914 года; цит. по: Kruse W. Krieg und nationale Integration. S. 97.

[44]      Haenisch K. Die deutsche Sozialdemokratie. S. 33.

[45]      Густав Штреземан на съезде либеральной немецкой на­родной партии (1921); цит. по: Verhey J. Der «Geist von 1914». S. 14.

[46]      Leed E.J. No Man's Land. Combat and Identity in World War I. Cambridge: Cambridge University Press, 1979. P. 30.

[47]      Nipperdey T. Deutsche Geschichte 1866—1918. Bd. II: Macht- staat vor der Demokratie. Munchen: C.H. Beck, 1992. S. 778 f.

[48]      Ср., например: Schwarz K. Weltkrieg und Revolution in Nurnberg. Ein Beitrag zur Geschichte der deutschen Arbei- terbewegung. Stuttgart: Klett, 1971; Ullrich V. Die Hambur­ger Arbeiterbewegung vom Vorabend des Ersten Weltkrieges bis zur Revolution 1918/19. Hamburg: Ludke, 1976; Idem. Kriegsalltag. Hamburg im Ersten Weltkrieg. Koln: Promet­heus Verlag, 1982; Stocker M. Augusterlebnis 1914 in Darm­stadt. Legende und Wirklichkeit. Darmstadt: Roether, 1994; Kruse W. Krieg und nationale Integration; Raithel T. Das «Wunder» der inneren Einheit. Studien zur deutschen und franzosischen Offentlichkeit bei Beginn des Ersten Weltkrie­ges. Bonn: Bouvier, 1996; Ziemann B. Front und Heimat. Landliche Kriegserfahrungen im sudlichen Bayern 1914— 1923. Essen: Klartext, 1997; Geinitz Ch. Kriegsfurcht und Kampfbereitschaft. Das Augusterlebnis in Freiburg. Eine Stu- die zum Kriegsbeginn 1914. Essen: Klartext, 1998; Verhey J. «Geist von 1914»; Miller S.O. Die Nation als Waffe und Vor- stellung. S. 56—70; Bruendel S. Volksgemeinschaft oder Volks- staat. Die «Ideen von 1914» und die Neuordnung Deutsc- hlands im Ersten Weltkrieg. Berlin: Akademie Verlag, 2003; Hoeres P. Krieg der Philosophen. Die deutsche und britische Philosophie im Ersten Weltkrieg. Paderborn: Ferdinand Scho- ningh, 2004; Niibel Ch. Die Mobilisierung der Kriegsgesell- schaft.

[49]      VerheyJ. Der «Geist von 1914». S. 61, 69, 75 f.

[50]      Kruse W. Krieg und nationale Integration. S. 30 ff.

[51]      Kruse W. Die Kriegsbegeisterung im Deutschen Reich zu Be- ginn des Ersten Weltkrieges. S. 75.

[52]      Wolff T. Der 1. August 1914 // Berliner Tageblatt. 1919. № 352 (Morgen). August 1. S. 1; цит. по: Verhey J. Der «Geist von 1914». S. 128.

[53]      Verhey J. Der «Geist von 1914». S. 191.

[54]      Ibid. S. 155, 159, 163.

[55]      Ibid. S. 189.

[56]      Ibid. S. 86 ff., 130 f., 156.

[57]      Ibid. S. 179.

[58]      Ibid. S. 192.

[59]      Daniel U. Arbeiterfrauen in der Kriegsgesellschaft. S. 27.

[60]      Цит. по: Ullrich V. Die Hamburger Arbeiterbewegung vom Vo- rabend des Ersten Weltkrieges bis zur Revolution 1918/19. S. 14.

[61]      Eildermann W. Jugend im Ersten Weltkrieg — Tagebucher, Briefe, Erinnerungen. Berlin: Dietz, 1972. S. 61; цит. по: Mil­ler S.O. Die Nation als Waffe und Vorstellung. S. 65.

[62]      Unsere Kirchengemeinden wahrend der Kriegszeit // Mo- natszeitschrift fur Pastoraltheologie. 2. Kriegsheft (November 1914). S. 50 f; цит. по: Verhey J. Der «Geist von 1914». S. 162.

[64]      Bruendel S. Volksgemeinschaft oder Volksstaat. S. 67.

[65]      Verhey J. Der «Geist von 1914». S. 224.

[66]      Tucholsky K. Der Geist von 1914 // Idem. Gesammelte Werke / M. Gerold-Tucholsky, F.J. Raddatz (Hrsg.). Bd. 3: 1921—1924. Reinbek: Rowohlt, 1989. S. 426—431, особенно S. 426.

 

Ключевые слова:: 

Первая мировая война, Германия, «августовское переживание», память


Источник: http://www.nlobooks.ru/node/2556


Закрыть ... [X]

Западноевропейская культура XVII в. и начало Нового времени Как вязать букеты крючком схемы

С чем связано начало новейшего времени С чем связано начало новейшего времени С чем связано начало новейшего времени С чем связано начало новейшего времени С чем связано начало новейшего времени С чем связано начало новейшего времени С чем связано начало новейшего времени С чем связано начало новейшего времени